Мы привыкли думать о чае как о напитке. Но почти тысячу лет в Китае, Тибете и Монголии чай был стратегическим товаром, военным ресурсом и настоящими деньгами. Им платили за боевых коней, им собирали налоги, а в Монголии начала XX века с кирпичом чая за спиной ходили на рынок за бараниной.

Главные враги Китая веками приходили с севера и северо-запада — кочевники на быстрых степных конях. Китайские лошади по сравнению с ними были мелкими и слабыми. Ещё ханьский полководец Ма Юань писал: «Лошади — основа военной силы». В войнах с сюнну Китай за три года потерял сто тысяч коней.

При династии Сун ситуация стала критической. У киданей было до 1,8 миллиона боевых лошадей, у Сун — не больше двухсот тысяч. Один сунский чиновник мрачно подсчитал: «В десяти сражениях — десять поражений». Покупать коней серебром было разорительно: в 1055 году на лошадей у тибетцев ушла половина годовой добычи серебра в стране.

Нужна была другая валюта. И она нашлась.

Тибетцы жили на высоте, где воздух сухой, а тело теряет влагу вдвое быстрее, чем на равнине, поэтому пить приходится много и весь день. Когда на плато начали приходить кирпичи сычуаньского чая, тибетцы приняли его мгновенно. Мясная и молочная пища кочевников делала чай ещё желаннее.

Уже в VIII веке тибетский правитель, увидев, как китайский посол заваривает чай в шатре, спросил, что это. Посол ответил, что напиток «уносит заботы и утоляет жажду». «У меня такой тоже есть», — сказал правитель и выложил чаи из пяти разных провинций, с названием каждого.

В 1074 году Сун создало особое Чайно-конное управление: весь сычуаньский чай шёл на покупку тибетских лошадей. Обменный курс тщательно отслеживали, а цена коня зависела от его роста. В 1078 году одна тибетская лошадь стоила около 60 кг чая. Но из-за перепроизводства чай дешевел, и к 1164 году за коня среднего роста просили уже в несколько раз больше. Средневековая гиперинфляция в чайной валюте.

Для сычуаньских крестьян монополия стала бедствием. Чай у них скупали по бросовой цене, сокращать посадки запрещали, а наращивать было бессмысленно. Местная поговорка гласила: «Эта земля не для чая, а для горя».

Чай везли на запад через горы носильщики с тачками, гружёнными примерно по 235 кг. Один сунский чиновник писал, что на скользких участках люди выбиваются из сил и бегут, ища спасения в смерти, а чайные склады вдоль дороги называют «ловушками смерти». Носильщиков, впрочем, обвиняли и в том, что они подмешивали в чай листья придорожных деревьев, а лучший чай продавали налево. Тибетцы при обмене, по свидетельству современника, «отшатывались в ужасе».

Позже главным центром торговли с Тибетом стал город Дацзяньлу (нынешний Кандин) на западе Сычуани. Чай туда несли носильщики, которых называли «целой нацией носильщиков»: они поднимали на спину больше 135 кг, проходили около десяти километров в день и в конце пути поднимались почти на километр вверх. Один из них, как сообщают хроники, донёс до Дацзяньлу сейф весом больше 180 кг для французского миссионера и вскоре умер от истощения.

В Дацзяньлу чай зашивали в шкуры и отправляли на яках в Лхасу — ещё три месяца пути и около двух тысяч километров. Прибыль была огромной: чай, купленный на границе за одну медную монету, в Тибете продавали за двадцать пять.

С чайной торговлей связана и история, которую мало кто знает. В 1578 году монгольский правитель Алтан-хан, давно добивавшийся от Минского двора права легально покупать чай, пригласил на встречу у озера Кукунор тибетского ламу Сонама Гьяцо. Для встречи построили храм, и Алтан-хан отдельно попросил разрешения устроить рядом большую чайно-конную ярмарку.

По-тибетски «гьяцо» значит «океан», а по-монгольски океан — «далай». Алтан-хан назвал своего гостя Далай-ламой и вручил ему печать с этим титулом. Так титул и появился — у озера, на встрече, частью которой была чайная ярмарка.

В XVIII–XIX веках в Монголии кирпичный чай окончательно стал деньгами. Им платили налоги, им расплачивались за товары. Сохранилась жалоба 1838 года, в которой подданные обвиняли своего князя: тот занял у китайских купцов в Урге 2825 кирпичей чая и ещё 10 кусков «жёлтого чая», а проценты за три месяца составили 95 кирпичей.

Ещё в начале XX века финский востоковед Густав Рамстедт наблюдал, что на рынок в Урге за бараниной ходили со слугой, который нёс на спине кирпичный чай. Чай, по его словам, был надёжнее шёлковых отрезов. Одна беда: от кирпича легко откалываются кусочки, углы стираются, и, пройдя через многие руки, кирпич становится ни на что не годным, кроме заварки. «Поэтому можно сказать, — заключил Рамстедт, — что монгольский народ в конце концов всегда выпивает свои деньги».

К слову: кирпичный чай, который шёл в Тибет и Монголию, делали из грубого листа и даже веток. Но сама идея прессованного чая, созданного для долгой дороги, жива и сегодня — в блинах пуэра на наших полках.